Белый Омск глазами британского офицера

Белый Омск глазами британского офицера

28 июля 2018, 20:00
Фото: Тотемское музейное объединение / goskatalog.ru
«Арабские ночи» покажутся неинтересным, тягучим рассказом в сравнении с теми историями, которые циркулируют по Омску и по Сибири вообще».

Так пишет в своих заметках офицер Мидллсекского полка Джон Уорд, вспоминая ход Гражданской войны в России, непосредственным участником которой он стал. «Я отмечаю все эти факты с той целью, чтобы все те, кто является заинтересованным, могли указать их настоящее значение и важность», - поясняет он.

Вместе со своим батальоном осенью 1918 года Уорда отправили в Омск, уже объявленный Белой столицей Сибири. Свои записи он делал вплоть до весны 1919 года. В 1920 году, после поражения белого движения, Уорд вернулся в Великобританию, вновь стал членом парламента и написал книгу «With the «Die-Hards» in Siberia», изданную в том же году в Лондоне и в 1923 году - в России под заголовком «Союзная интервенция в Сибири 1918-1919 гг. Записки начальника английского экспедиционного отряда».

В рамках цикла материалов, посвященных 100-летию Белой столицы, ИА «Город55» публикует отрывки из записей Уорда о ходе войны, Колчаке и жизни самого города.

О первых днях в Омске

18 октября мы прибыли в Омск, где нас ждал пышный прием. Станция была убрана флагами всех наций, причем в первый раз русский флаг занимал первое место. Женщины поднесли нам хлеб и соль, и, вообще, народ в Омске устроил нам настоящую русскую встречу. <...>

Вице-адмирал Колчак был введен в новый совет министров с титулом военного министра. Я никогда раньше не встречался с этим офицером, ничего не знал о нем, ни об его репутации.

Взглянул на него, как на добавочную единицу в одержавшей верх комбинации. Мы много говорили с Фрезером обо всех этих событиях, но ничего реального, кроме опасности, не могли уловить в положении.

6 ноября мы все были приглашены на банкет в честь нового Всероссийского правительства. Это должно было быть вершиной всех наших усилий и осязаемой очевидностью счастливого выполнения великой дипломатической задачи. Обед был хорош, водка разливала приятную теплоту по телу и представляла очень приятный контраст с 60-тиградусным морозом за окнами. Авксентьев говорил речь. Моя мысль перенесла меня сразу в уголок Гайд-Парка.

О важном разговоре

Адмирал был голоден и зашел ко мне что-нибудь перекусить; его прислуга ничего не приготовила, так как по русскому обычаю никогда не начинают готовить раньше, чем вы хотите есть. Адмирал спросил меня, является ли в Англии военный министр ответственным за снабжение армии одеждой, экипировкой и за общее положение британской армии. Я ответил, что в Англии военный министр несет ответственность перед кабинетом, а через парламент перед страной за снабжение британской армии всем необходимым.

Он ответил: «Что подумали бы вы в Англии, если бы Главнокомандующий сказал военному министру, что все эти вещи вовсе его не касаются, что он может иметь при себе небольшое управление из двух чиновников, а не штаб; что Директория нуждается только в титуле военного министра и что чем меньше он будет вмешиваться в дела своего департамента, тем будет лучше для всего остального».

Я отвечал: «Если бы я был министром, я потребовал бы абсолютного контроля над всеми делами моего ведомства или же отказался бы».

Помолчав минутку, он сказал: «Это как раз то, что я сделал» или «то, что я намерен сделать» - я не помню точно. Из того, что потом произошло, я думаю, что он сказал первое, так как на мой вопрос, что же генерал Болдырев сказал ему в ответ на его просьбу, он продолжал: «Генерал Болдырев очень хороший человек и хотя он и не видит всего, что я хотел бы, все же я думаю, он понимает обстановку и сам будет просить, чтобы мне была предоставлена большая власть, которая дала бы мне возможность спасти новую армию, могущую воскресить русское государство».

Я очень хорошо помню слово «воскресить», так оно запечатлелось во мне своей правдой. Государство было мертво, России не было, воскресение было необходимо.

Корреспондент «Таймса» в своей депеше указывал, что Колчак уже знал о том, что должно было произойти в эту ночь в Омске. Я не думаю, чтобы это было так. Он мог лишь догадываться, что нечто очень неприятное носится в воздухе - даже наименее проницательные люди из тех, кто был вне сцены, знали это; но как все должно было произойти, откуда исходили директивы, на кого должно было все обрушиться, было секретом, который знали только немногие, и я убежден, что адмирал не был в их числе, если только не играл второстепенной роли.

О приходе к власти Колчака

Линия фронта оказалась без оружия и снаряжения. Призывы с фронта к генералу Болдыреву, социал-революционному главнокомандующему, не достигали цели, и дела приняли серьезный оборот. Адмирал Колчак, как военный министр, представлял требования генералу Болдыреву, подкрепляя их самым определенным образом. Болдырев много распространялся на этот счет, заявляя, что требования с фронта фиктивны. Адмирал Колчак в ответ на это пытался добиться отставки, но в конце концов согласился взять ее обратно, чтобы сохранить видимость гармонии перед союзными державами. Он, однако, настоял на необходимости личного осмотра фронта, на которое и дали ему позволение как для того, чтобы удалить его из Омска, так и для исполнения его прямых обязанностей министра.

В 11 ч. утра 18 ноября я был официально уведомлен, что в 9 ч. утра собрался Совет Министров и продолжает свое заседание, имея целью рассмотреть положение, созданное арестом Директории; что он уже просил адмирала Колчака принять верховную власть, но тот отказался; что министры питают надежду, что ради спасения России можно будет убедить адмирала принять на себя бремя правительства, так как это является единственным средством вывести страну из ее отчаянного положения. Разнообразнейшие слухи ходили по городу: что мой вагон будет обстрелян бомбами, что британцы будут принуждены сражаться для спасения своей жизни.

Около 2 ч. 30 м. пополудни 18 ноября 1918 г. мой адъютант известил меня, что на заседании Совета Министров, только что состоявшемся, Совет предложил передать верховную власть в руки адмирала Александра Колчака.

Адмирал сначала отказывался принять ее, но к нему было применено такое сильное давление, чтобы принудить его принять власть, что он, наконец, окончательно согласился.

О расстрелах и восстаниях

У меня уже успела образоваться некоторая опытность в революциях, и если бы я настойчиво не проводил своей точки зрения, Авксентьев и Ко были бы зарезаны, как бараны. Я хорошо также знал страх моих соотечественников перед диктатурой, и если бы принятие адмиралом Колчаком верховной власти было связано или ускорено убийством его противников без суда, содействие и вероятное признание британским правительством новой власти могло бы сделаться невозможным. Мои собственные агенты раскрыли место, где находились арестованные, а также то, что они должны были быть приколоты штыками в ту же ночь, так как стрельба в них привлекла бы внимание. Я также уверен, что Колчак ничего не знал об этом. Все дело было в руках офицерской карательной организации, которая поклялась убить как раз столько же большевиков-революционеров, сколько офицеров было убито людьми вроде Троцкого и Авксентьева.

Обе партии имели одинаковые цели, которые оставляли следы своих безумных поступков каждую ночь на улицах города.

Группа казаков с офицером во главе зашла однажды ночью в тюрьму и предъявила смотрителю соответствующий ордер для выдачи девяти политических заключенных. Ничего не подозревающий смотритель выдал заключенных, которые были уведены и на следующее утро найдены расстрелянными. Кого-то должны были повесить, но никого не нашли для того, чтобы исполнить экзекуцию. Начальник штаба Колчака мог бы раскрыть некоторые факты относительно преступления, но он отказался сделать это. Действительно, он даже не сообщал адмиралу о преступлении в течение четырех дней, пока это не сделалось достоянием общественной гласности. Колчак был ошеломлен сначала от бешенства из-за самого преступления, затем от своего бессилия предотвратить его.

Но Омск продолжал однообразный темп своей жизни: замечательно, какие ужасы приучается народ встречать без содрогания, если только он привыкает к ним, как это обыкновенно случается при революциях.

О русской ментальности

Положение диктатора в высшей степени неопределенно. Он издает приказы, но если начальники армий могут уклониться от их выполнения, они делают это под тем или иным предлогом. Русский характер в этом отношении представляет большие особенности.

Он повинуется только одной вещи, а именно - силе. Патриотизм и чувство общественности, как мы понимаем их, не проявляются в сколько-нибудь крупном размере. Каждый смотрит на всякое распоряжение с личной точки зрения: «Как это коснется меня?». Редко, если и случается: «Как это отразится на моей стране?»

Замечательно, как много успел выполнить Колчак, но казалось, что его карьера вот-вот должна оборваться, несмотря на все предосторожности его друзей. А их у него было немного. Да и ни один настоящий диктатор не может на них рассчитывать. Никто в России, полагающий свои личные интересы на второй план сравнительно с общественным благополучием, не будет иметь друзей.

Русские офицеры почти все до одного монархисты и останутся таковыми, так как они совершенно похожи на детей в своей преданности этому принципу. Кто-то распространил слух, что князь Кропоткин еще жив и находится на русском фронте. Один из офицеров, услышав об этом, воскликнул: «О, конечно, адмирал передаст свою власть Кропоткину, как только узнает, что князь жив». На следующий день ему объяснили, что князь вовсе не солдат и тогда его энтузиазм разом испарился. Еще через день подошли британские военные грузы и тогда офицер этот всецело стоял за союз с Антантой. А еще несколько дней спустя он уже проклинал союзные державы за то, что они не признали русского правительства.

На следующий день, услышав в ресторане, что Дмитрий Павлович скрывается в Сибири, как крестьянин, он впал в такое же экстатическое состояние, как пастухи при виде Вифлеемской звезды. Всякая, возможная или невозможная, личность под солнцем представляется ему в виде желанного спасителя его родины; никогда он не думал, что именно он и его сотоварищи могут спасти ее.

Русский офицер действительно «большое, толстое, бравое, балованное дитё и ничего более». «Путешествия Гулливера» имели бы огромный спрос, если бы были переведены на русский язык. «Арабские ночи» покажутся неинтересным, тягучим рассказом в сравнении с теми историями, которые циркулируют по Омску и по Сибири вообще.

О «рабочем вопросе»

У себя мы привыкли, что рабочий класс представляет спинной хребет государства, и если труд плохо оплачен, то начинает страдать сердцевина государства. В России нет никаких представлений относительно положения труда. Самодержавие никогда не занималось им. Последней мыслью царя о рабочей реформе было уничтожение доброй водки; после этого он погиб. Офицерское сословие, составляющее большую часть русского общества, никогда не занималось этим вопросом. Они верят, что «закон» для рабочего, лишенного самых элементарных прав, является последней вещью, о которой он только может думать; что единственным способом для рабочего получить права является уничтожение всякого «закона».

И они осуществили это с мстительностью. Профессиональный русский лидер рабочих - анархист и ничего больше.

С самого начала я встретился с затруднением, заключавшимся в том, что я не мог предложить рабочим что-нибудь определенное взамен их согласия поддержать сражающуюся часть русского общества. <...> Например, мне сообщили, что некоторые железнодорожные и другие государственные рабочие не получают заработной платы для содержания себя и своих семейств иногда по нескольку недель, а в других случаях и месяцы. Если это так, то невозможно ожидать, чтобы рабочие были довольны, и

чудо, если они соглашаются работать, как они это делают до сих пор.

Об иностранных отношениях

Очень интересно наблюдать за колебаниями общественного мнения в Омске от одной ориентации к другой. Ко времени моего отъезда на восток благожелательная волна катилась в английском направлении. Генерал Нокс отправился в турнэ по Сибири для организации новой армии Колчака. Сэр Чарльз Элиот уехал в Гонконг. В три коротких недели исчез всякий след английского влияния. Англичан не было нигде; зато расположением стали пользоваться в одинаковой мере французы и японцы.

Последние или научились, наконец, как держаться по отношению к русским, или же получили соответствующие инструкции из дома.

В продолжение первых трех месяцев моего пребывания в Сибири они держали себя в высшей степени надменно, но после заключения перемирия с Германией, на победу которой над союзниками они возлагали все свои надежды, их было просто не узнать: настолько изменился внешний вид их отношений.

Они говорили о своем союзе с Англией, о своей дружбе к России, о своей любви к Франции. Когда японцы хотят, они могут казаться очень любезными, даже настолько милыми, что трудно противостоять их авансам. Таково было их отношение ко всем, исключая китайцев, к которым они питают величайшее презрение, и американцев, которых они боятся. Когда поле действий осталось свободным, их политика стала делать большие успехи.

Французские методы были совершенно другими. Их прием - салонная атака, то есть как раз то, где обыкновенный британец играет довольно плачевную роль. Отсюда арена была для них открыта, и они могли вполне использовать свой оппортунизм. При таких обстоятельствах редактор влиятельной газеты, отказывающийся принять взятку за чашкой чая, просто оказывается со своим товаром без спроса на рынке.

Высшая же степень участия их дипломатов обнаруживается, когда вы слышите учтивые соболезнования жертвам войны и революции, произнесенные на изысканном французском языке.

Источник: ИА «Город55»

Подпишитесь